# Горе и меланхолия: психоаналитический взгляд и отражение в кинематографе

Многоликость утраты В настоящее время не существует единого определения понятия утраты, так как каждый человек определяет это событие по-своему, вкладывая в него свой уникальный смысл. Кто-то будет приписывать утрате исключительно материальный...

Автор: Юлия Пацкань
Рубрика: Психология
URL: https://proego.com/journal/gore-i-melanholiya-psihoanaliticheskiy-vzglyad-i-otrazhenie-v-kinematografe

### Многоликость утраты

В настоящее время не существует единого определения понятия утраты, так как каждый человек определяет это событие по-своему, вкладывая в него свой уникальный смысл. Кто-то будет приписывать утрате исключительно материальный характер, например, потерю ключей, денег или других важных вещей, кто-то скажет, что утрата &mdash; это обязательно смерть. И получается, что утрата &mdash; это удивительно многоликое явление.

Каждый из нас что-то теряет в жизни, однако самое острое горе возникает, когда из жизни уходит любимый, дорогой сердцу человек. При этом большинство людей, перенесших смерть близкого, совпадают во мнении, что данной утрате присущи такие характеристики, как необратимость и значимость. Психика внезапно сталкивается с фактом, который невозможно отменить, переиграть или исправить, и это требует от нее колоссальной внутренней перестройки.

### Синдром острого горя (Эрих Линдеманн)

Одним из основоположников изучения этой сложной темы считается немецко-американский психиатр Эрих Линдеманн, который в своих исследованиях наблюдал за родственниками пациентов, умерших в клинике, а также за семьями военнослужащих и жертв стихийных бедствий.

Он вывел понятие острого горя как определенного синдрома с психологической и соматической симптоматикой, который может:

- возникать сразу после кризиса;

- быть отсроченным;

- явным образом не проявляться;

- появляться в чрезмерно подчеркнутом виде.

Среди основных симптомов Линдеманн выделил физическое страдание, поглощенность образом умершего, вину, враждебные реакции и утрату прежних моделей поведения. Человек буквально забывает, как это &mdash; просто жить свою обычную жизнь, его тело и мысли оказываются полностью парализованы потерей.

### Горе и меланхолия (Зигмунд Фрейд)

Не менее значимый вклад в развитие темы внес Зигмунд Фрейд в своей работе &laquo;Горе и меланхолия&raquo;. На исследование существенно повлиял исторический контекст Первой мировой войны, а также личный опыт, ведь двое сыновей Фрейда были на фронте, а позже умерли его дочь София и маленький внук. Неудивительно, что эту работу называют несущей колонной психоаналитической теории депрессии.

Фрейд исследует вопрос о реакциях человека в связи с реальной потерей, с разочарованием в любимом или с потерей идеала. Почему некоторые люди реагируют аффектом печали, который со временем преодолевают, в то время как другие погружаются в тяжелое депрессивное состояние &mdash; меланхолию? Симптомы этих состояний выглядят очень похоже: пониженное настроение, потеря интереса к внешнему миру, потеря способности любить, замедленное мышление и речь, замедленные движения.

### Основное отличие заключается в следующем:

- Горе является нормальной реакцией на утрату, где человек постепенно осознает потерю и ее значимость, что позволяет ему со временем интегрировать этот опыт в свою жизнь и вернуться к нормальному функционированию. Нормальная работа горя проходит через тяжелые, но необходимые этапы: от признания реальности и временного сверхинвестирования памяти до постепенного изъятия энергии из утраченного объекта и возвращения ее в собственное Я для новых отношений.

- Меланхолия же, в свою очередь, является патологическим состоянием. Фрейд писал, что при горе обеднел и опустел мир, а при меланхолии &mdash; само Я. В меланхолии на первый план выходит отвращение человека к самому себе, а его жестокие самоупреки на самом деле относятся к потерянному объекту. Психоанализ открыл, что &laquo;Я никчемен&raquo; у меланхолика на самом деле значит &laquo;Ты никчемен&raquo;, а возмущение от нанесенной несправедливости с помощью особого внутреннего процесса превращается в подавленность. Тень объекта падает на Я, заставляя человека атаковать себя вместо того, кто ушел или принес разочарование.

### Интроекция и инкорпорация: концепция &laquo;склепа&raquo; (Н. Абрахам, М. Торок, Ж.-К. Ракамье)

Французские аналитики Николя Абрахам и Мария Торок дополнили это понимание, описав важнейшее различие между двумя способами справиться с потерей &mdash; между интроекцией и инкорпорацией:

1.   Интроекция &mdash; это здоровый путь, постепенное расширение своего Я, когда мы признаем реальность, проживаем боль и бережно встраиваем память об ушедшем человеке в свою личность. Мы остаемся собой, но обогащаемся этим опытом.

2.   Инкорпорация &mdash; это меланхолический тупик, фантазматическое заглатывание объекта целиком. Когда человек не может вынести реального исчезновения близкого, его психика совершает магический акт: она помещает этот объект внутрь себя, чтобы спрятать от реальности и сделать вид, что никакой потери не произошло.

Для описания такого состояния они ввели концепцию склепа (или гробницы) внутри Я. В психике создается изолированное, зацементированное пространство, крипта, в которой заживо хоронится ушедший объект. Он продолжает жить там своей тайной жизнью, не перерабатывается и не оплакивается. Человек носит эту гробницу внутри себя годами, тратя колоссальное количество сил на поддержание иллюзии, будто всё осталось по-прежнему.

Жан-Клод Ракамье расширил эту картину, описывая, как материнский объект может буквально оккупировать психику ребенка, не оставляя ему пространства для собственной идентичности. В ситуации непереработанного горя этот внутренний захват становится абсолютным. Психика ребенка оказывается затоплена призраками родительского невысказанного материала, его тайнами, его виной и его собственной депрессией, превращая его в бессменного хранителя чужого склепа.

### Метафора склепа в кино: фильм &laquo;Вечная дочь&raquo;

В кинематографе много фильмов на тему утраты, но так случилось, что недавно я посмотрела картину Джоанны Хогг &laquo;Вечная дочь&raquo;. Во время просмотра я поймала себя на мысли, что этот фильм удивительно точно иллюстрирует концепцию склепа, о которой писали Абрахам и Торок, и то самое материнское поглощение, исследованное Ракамье.

Главная героиня, Джули (кинорежиссер), привозит свою пожилую мать Розалинд в старинный особняк, превращенный в отель. Когда-то в детстве Розалинд жила здесь, и это место наполнено ее воспоминаниями, далеко не всегда счастливыми. Джули пытается написать сценарий, снять фильм о своей матери и надеется через эти каникулы и разговоры стать ближе к ней, разгадать ее суть. С первых кадров нас погружают в atmosphere, которая буквально дышит меланхолией. Отель окружен густым, непроницаемым туманом. Внутри мы видим бесконечные пустые коридоры, тусклый зеленый свет, скрип половиц, свист ветра в окнах и постоянный, давящий шум пустого огромного дома. В этом особняке нет других постояльцев, есть только странная, холодная девушка на ресепшене и пожилой смотритель Билл.

### Нарциссическое слияние и психическое вторжение

В процессе просмотра быстро замечаешь важную деталь: этот отель посреди ниоткуда не воспринимается как реальное географическое место. Он выглядит как та самая крипта, гробница внутри психики Джули. Это изолированное пространство, отрезанное от внешнего мира туманом вытеснения, где Джули пытается удерживать свою мать.

Режиссер совершает гениальный ход: и Джули, и ее мать Розалинд играет одна и та же актриса &mdash; Тильда Суинтон. В кадре мы видим их лица, они сидят друг напротив друга за столом, ужинают, разговаривают, но это лица одного человека. Перед нами разворачивается метафора нарциссического слияния и инкорпорации, когда Я полностью отождествилось с потерянным объектом. Тень матери не просто пала на дочь, она стерла ее собственные контуры. Джули буквально замуровала себя в этом пространстве вместе со своим главным объектом.

### Отношения Джули и ее матери сотканы из хрупкой, почти болезненной нежности и скрытого напряжения:

- Джули проявляет удушающую заботу, постоянно проверяет, не дует ли матери из окна, достаточно ли теплая еда, хорошо ли та спала.

- Она записывает разговоры с матерью на диктофон, пытаясь зафиксировать каждую фразу. Это то самое сверхинвестирование объекта, о котором писал Фрейд.

- Джули отчаянно пытается удержать ускользающую мать через контроль и фиксацию деталей.

Но за этой идеальной заботой скрывается глубокое чувство вины и невозможность разделиться. Розалинд, гуляя по отелю или сидя в кресле, постоянно возвращается к тяжелым воспоминаниям прошлого, к выкидышу, который случился у нее в этих стенах, к смерти ее брата. И Джули бессознательно заглатывает эту материнскую депрессию. Она плачет, когда матери грустно, она не может спать, если мать беспокоится. Ракамье назвал бы это тотальным психическим вторжением, когда у дочери нет права на свои собственные чувства, отдельные от материнских.

Джули пытается написать сценарий, но работа не идет, и это понятно, ведь в склепе невозможно созидать. Чтобы снимать кино, нужно иметь свою позицию наблюдателя, свое отдельное Я. Джули же полностью занята тем, что поддерживает жизнеобеспечение материнского призрака внутри своей гробницы. Она не живет своей жизнью, она обслуживает чужую память.

### Разрушение иллюзии и открытый финал

Кульминация фильма наступает в день рождения Розалинд. Джули организует ужин, приносит праздничный торт, но идеальный фасад слияния рушится. Мать отказывается есть, всплывают старые обиды, и Джули разрывается от слез и бессилия. И в этот момент иллюзия склепа лопается.

Мы внезапно понимаем то, о чем можно было догадаться с самого начала. Матери Джули давно нет в живых. Вся эта поездка в туманный отель, все эти ужины и долгие разговоры перед сном &mdash; это была ментальная инсценировка, разыгранная в психике Джули. Она приехала в этот особняк одна. Она одна сидит за пустым столом в ресторане, и смотритель Билл приносит ужин только для нее одной.

Джули не смогла пережить смерть матери, она не вынесла нормальной работы горя и вместо этого построила внутри себя крипту, инкорпорировав Розалинд. Она стала своей матерью, она говорила за нее, чувствовала за нее и жила ее воспоминаниями. Фильм показывает нам, как выглядит депрессивный тупик изнутри, как одинокий диалог с призраком в пустом, гулком коридоре собственного Я. Это столкновение со звенящей пустотой становится для нее моментом страшной истины.

Когда Джули наконец признает, что матери физически нет за столом, склеп начинает трескаться. Она плачет настоящими слезами, и это уже не слезы вины или созависимости, а первые слезы реального, очищающего горя. В финальных кадрах туман вокруг отеля немного рассеивается, Джули садится за стол, и ее сценарий наконец начинает писаться. Кажется, что освобожденная энергия, которая годами уходила на удержание гробницы, возвращается к ней.

Но здесь режиссер оставляет финал открытым, заставляя зрителя задуматься о том, что именно произошло в этих туманных стенах. Действительно ли Джули смогла разрушить внутренний склеп, разделиться с матерью и запустить настоящую работу горя? Или эта минутная разрядка, написанный сценарий и отъезд из отеля &mdash; это лишь очередной виток меланхолического сценария, который она обречена воспроизводить в своей психике раз за разом, снова возвращаясь к удушающему, но такому безопасному слиянию с призраком? Каждый зритель решает это для себя сам, ведь граница между реальным выходом из крипты и вечным, покорным заточением в ней всегда остается слишком тонка.

### Визуальный образ статьи: Арнольд Бёклин &mdash; &laquo;Остров мёртвых&raquo; (1880&ndash;1886)

От редакции Э&mdash;Ж

Мы выбрали именно эту картину:

Для визуального сопровождения этого глубокого исследования психологии утраты редакция выбрала одно из самых загадочных и меланхоличных полотен в истории мировой живописи &mdash; &laquo;Остров мёртвых&raquo; швейцарского символиста Арнольда Бёклина. Эта картина служит безупречной метафорой для ключевых концепций статьи:

1.   Кристаллизация концепции &laquo;склепа&raquo;: Одинокий, высеченный в скалах остров с зацементированными гробницами, окруженный глухой стеной темных кипарисов, буквально материализует на холсте психоаналитическую теорию Николя Абрахама и Марии Торок. Это и есть та самая &laquo;крипта внутри Я&raquo; &mdash; изолированное, застывшее пространство, которое горюющий человек воздвигает в своей психике, чтобы спрятать там потерянный объект от безжалостной реальности.

2.   Эхо туманного отеля и меланхолии: Атмосфера картины удивительно точно созвучна кинематографическому пространству фильма &laquo;Вечная дочь&raquo;. Зеркальная, абсолютно неподвижная гладь воды, окутывающая остров тишина и тяжелое предчувствие тайны воспроизводят тот самый туман вытеснения и бесконечные пустые коридоры особняка, в котором Джули замуровала себя вместе с призраком матери.

3.   Фигура хранителя крипты: Белая безликая фигура в лодке, безмолвно сопровождающая укутанный в саван объект в сторону каменных склепов, перекликается с описанным Жан-Клод Ракамье образом ребенка, который становится &laquo;бессменным хранителем чужого склепа&raquo;. Она символизирует меланхолическое Я, полностью отказавшееся от собственного движения вперед и посвятившее себя обслуживанию вечной памяти и нарциссическому слиянию с ушедшим.

&laquo;Остров мёртвых&raquo; Бёклина &mdash; это визуальный диалог со звенящей внутренней пустотой, который помогает читателю не просто понять умом, но и почувствовать тот депрессивный тупик, где тень объекта навсегда стерла контуры живой человеческой личности.

Список упомянутых источников:

1.   Линдеманн, Эрих &mdash; исследования симптоматики и синдрома острого горя.

2.   Фрейд, Зигмунд &mdash; психоаналитический труд &laquo;Горе и меланхолия&raquo; (1917 г.).

3.   Абрахам, Николя и Торок, Мария &mdash; психоаналитические труды, описывающие концепции интроекции, инкорпорации и &laquo;склепа/крипты внутри Я&raquo;.

4.   Ракамье, Жан-Клод &mdash; психоаналитические исследования материнского поглощения и психического вторжения (нарциссического слияния).

5.   Хогг, Джоанна (режиссер) &mdash; художественный фильм &laquo;Вечная дочь&raquo; (The Eternal Daughter, 2022 г.).
